Полусладкая ядовитая дрема тихо бьет крылышками, кружа надо мной, сон сворачивается теплым клубком у обветренного плеча. Простерся покров смерти, показавшийся таким прекрасным, приоткрывший видения странные и необъяснимые, неотвратимо зовущие отправиться в путешествие, укутавшись в золотую парчу одеяла. Я так жду в воздухе дрожанья, говорящего о появлении любви. Еще миг, и я проснусь. Проснусь по-настоящему. Я не знаю больше, где сон, где реальность. Смерть ли, жизнь ли, все равно. В дверь струится запах из леса. Подарки сна неожиданны и великолепны, пробуждаясь, пытаешься вернуться назад, тянешь на себя рвущуюся ткань, угадывая и приближая немые секреты сокрытых поцелуев. Предвидишь сладострастный взрыв в пустоте, притягиваешь россыпь клокочущих и бурлящих огней, брошенных к ногам, огней чуда, - может быть, звезд, может быть, искр подземных, а может, неродившихся планет. Уснуть нет сил. Остается ждать условного треска по углам комнат. Теплый комок с подушки исчез. Оглядывая стены, я понимаю, что лежу в чужом, соседском доме. Под полом закопошился Мышиный король.

На крыльце я натыкаюсь на мертвую бабушку в ожерелье из хрусталя, играющего бликами. Она любуется, как летят белые лепесточки летнего снега, оглядывается на меня. Я полон любви больше, чем когда-либо, но ни о чем не рассказываю. Молча подставляю голову, ей нравится причесывать меня и баюкать. В лесу наверняка уже есть пруд с опавшими листьями, он мне всегда снится, когда на самом деле его нет. Нам ничего не нужно, только легкий ветерок. Странное счастье внутри и снаружи от сознания, что ты есть, ведь не могло не быть!

Еще несколько лет назад все ложилось и просыпалось девственным. Бабушка учила меня рисовать бордюры и всякий раз знала, какой цвет с каким сочетается, цвет плоти с цветом вина, цвет жасмина с бледностью юношеской кожи, учила считать листья на деревьях. Однажды она сказала, что за лесом пожар, и мы помчались, но взяла моя: за лесом над поляной стояла и стыла луна. В кромешной тьме вернувшись с прогулки, она путала ключи и чертыхалась перед террасой, и я, ступив за порог, сваливал в коробку охапку травы, любистока, цветущих папоротников, сорванных то здесь, то там. Ночи пьянящего причастия. Любовное предвкушение. Жасмин голубел в самом дальнем углу поселка, скотчтерьер гонялся за ветром. В следующий раз мы нашли в темноте лавку и опустились на нее, потому что у бабушки болели ноги (или это у лавки болели ноги?), но факт тот (или это бабушка так говорила?), что мы задрали головы. И когда мы их задрали, мне показалось, что одна звезда свесилась на ниточке, покачалась-покачалась и замерла, как прежде. Бабушка что-то пробурчала мне, наверное, но я не помню. Если бы ты оставила мне адрес, я бы слал тебе открытки.

Но вот скотч навострил острые ушки и поднял мордочку: перед нами со стороны леса появился ангел, вернувшаяся красавица Магда, она приплыла по воздуху, в светящихся серебристо-синих складках и с немыслимой укладкой хиппи на голове. Остановилась, зависла, держа длинную трубу. Она поднесла ее не ко рту, а к глазам. Потом дала мне посмотреть в сторону севера, откуда сама не отводила бесстрастного взора. Я различил сиреневую спираль вращающегося, растущего, приближающегося урагана. И я знал, как знают только во сне, что я смотрю не на север, а на будущее.

Смеркается. Начал осыпаться жасмин. Ночи пропитали меня тобой, и я больше не знаю, где ты и кто я. Я поднимаю голову, чтобы глянуть в небо...