Солнце нагло гуляет по домам на другой стороне улицы, растапливает в воздухе счастье. Счастье бродит, как вино. Во мне колотится жизнь, я иду и думаю о капризном жестоком сердце, глазах, темных, как сладкий грех. Ирисы, которые я несу, уже умирают в мокрой вазе, в тусклом свете, помятые нашими объятиями. По сияющим стенам течет свобода, жидкое солнце, кровавое удовольствие с прожилками сладкой боли. Алые вяжущие буквы меняются местами, получается любовь. За окнами трепетал и бился голубь, и вот порхнул в небо, блеснув крылом, зовет меня подняться. Кто-то коварно шепчет на ухо незнакомые слова, безжалостной рукой сжимая сердце, пурпур шумит в голове, аорта рвется. Счастье плеснулось наружу, пленный дух несется в бесконечности, настигает, выпустив когти, и я порабощаюсь, подставив впадину живота, застывая в блаженстве.

Ветер губит ветви деревьев, высоких, нездешних. Курлыкают черные птицы, сложившиеся из наших писем. Солнце топит оранжевые прерии в безысходности. Гибкий текучий мир на холоде ночи дрожит и застывает. Другие голоса, другие звуки, другие времена... Переваливается со спины на спину влажная от пролитого сока, в чаду угадываемая двойственность в доме на дне любви, позорной, страшной, горько творящейся в прошлом за задернутыми занавесками в полутьме, нарушая бесконечные табу. Клокочет, урчит, кусает меня, а потом наступает ногой на сердце и давит. В последнем испуге я вижу стены, отчетливый потемневший рисунок на гладких бедрах, татуированный узор скачет и играет, хватаю руками дым, любовь дышит мне в лицо, гибельно дышит, и я подчиняюсь, сердце еще пытается повторить напрасно привычные движенья, но она сильнее наступает на грудь, и мои глаза останавливаются на ее неподвижном лице.

Между нами скользят стекла витрин. Последний луч исчезает, все закончилось. Воздух густеет. Застывающая сперма оплетает руки и тянет к земле. По лианам течет ядовитая слизь. Отлив, жизнь схлынула с домов, возвращаясь, стекая в мое нутро. Храня в груди ветхое воспоминанье, тихо тая его узорную рванину, я сейчас трогал любовь рукой, теплую, пульсирующую под хламом. Я спрашиваю ее, кто ты. Но она не отвечает. Я мягко сжимаю ее. Тысячелетнее существо, мое древнее любовное воспоминанье зашевелилось, и жизнь, вырвавшись из оков, проснулась во мне, воспряв от дремы, в которую провалилась в горящей долине, измученная долгим движеньем уставшей, стонавшей от боли плоти. Оно, мое онемевшее существо, моя собственность, мое я, начало свое движение в прошлом. Еще сонное, оно выбирается, выходит из логова и спячки, из нашего прежнего жилья, выходит за дверь, идет по долине...