Не выдержав пытки, я бросился искать Магду в незнакомом ночном городе и потерялся. Как блуждающие огоньки, по островкам посреди беспокойной воды ползали толстые бледные бабочки. Над головой летала одинокая птица любовь. В переулке справа забелели пустые "Жигули", которые раньше водил мой отец. От жижи под ногами поднимался сладковатый запах, стоило только шагнуть, как сочилось прошлое. Ничего не возможно поделать. Из брошенного в парке и укоренившегося окурка выросло обсыпанное пеплом одиночество в желтом хрустящем фантике. Зыбь на лужах была римейком песенки Далиды. Галстучная булавка и вырытый из земли фарфоровый берлинский олененок дремали в моем кармане, так никому и не подаренные. Откуда-то сверху капал одеколон, рекламу которого три года назад я видел в Марселе. От него я окончательно вымок. Растерянность приняла воспаленный рассветный оттенок. С полными правами сонных растений, как зонтик дурмана, слева поднялось здание с гигантской крышей и порослью перил в виде поганок. Легкая сизая дымка, не исходящая, даже при всем желании, из папиросы любимого зверька, мешалась с ароматом тленья. В затягивающемся колобродстве мой лоб перенаселили бесконечные знакомые в больничных халатах. Тело ощутило странный вкус смерти. Как в окутанных ужасом детских снах, потянулись вереницы перевязанных бантиками похоронных кукольных ящиков, и вот всякое движение во мне и вовне прекратилось. Только мрак, мрак и тлетворное дыхание смерти.

Бумажная волглая мгла продралась. В неимоверной расслабленности, еще в поволоках сна тело сгибается и еле подчиняется, выпрастывается из гусеничной горьковатой слизи и застывшей слюны и перемещается к окну. Я катаю по подоконнику попавшийся под ладонь апельсин. Восторг. По всему горизонту пятичасового утра пошла трещина, небо раскололось, и из запредельной дали в мир потекло рассветное лазоревое свеченье. Магда, касаясь планет, играя, как я с апельсином, случайно порвала утыканную фальшивыми звездами подарочную обертку.