Я шел издалека. Я шел так долго, что даже не помню откуда. Ближе к дому ко мне прибилась маленькая сука и шла со мной. Она отставала, останавливалась, затем, радуясь, догоняла, и я наклонялся погладить ее.

Она была породиста, она, наверно, потерялась, на ней был ошейник, и она ластилась, а затем пугалась сигареты и резких движений. Она была щенком, и раздувала мокрые ноздри, и печально смотрела. И чем дальше я шел, тем чаще она останавливалась.

Я увел ее, мелькнуло у меня в голове. Но сука была грязна, значит, она давно потерялась, и теперь только нюхала всех проходивших мимо. И я уже боялся, что она уйдет с кем-нибудь другим, признает хозяина, будет бояться идти со мной. Она пугалась темных пятен зарослей и замирала, но я верно рассчитал: стоило мне уйти, причмокивая, подальше, она срывалась с места и неслась за мной. И я знаю, что, если бы она осталась со мной, она была бы самой доброй. Никогда не покидала меня. Я знал ночные пустоши, когда можно лечь где угодно и смотреть куда нравится, думая, что в той стороне счастливее...

У порога я долго не решался стучать, а сука не убегала и виляла хвостом, как будто найдя старую знакомую дверь, и, кинувшись в ноги женщинам, напугала их, и ее не пустили.

Я хотел есть и попросил накормить ее, кто-то пошел вынести ей еду. Она скулила. Потом я хотел сам ее вымыть и позвать спать рядом. Я радовался, что очутился в тепле, меня обнимали, и обнимали снова, кружа посередине комнаты, и я шел за каждым и нюхал запахи, ловил отраженья огня в глазах, и мне казалось, что это как будто окна в чужие дома, как там, на улице. Я ел мясо с кровью и брел потом в поздней темноте то ли из двери, то ли к двери, уже не различая, в какой стороне комната, в которой я раньше спал, меня пугал дым чужих сигарет... и я был той собакой.