С сумерками во мне сгустилось предчувствие. Сколько времени оно бродило, как вино? Светилось, плелось, размножалось иероглифами в узорах обоев перед сном. Ночью горело на конце сигареты и плавало на дне стаканов. Пора, пора, я кривил губы и чертыхался, ища ключи. Душился одеколоном и топал ногой, надевая башмак и закрывая дверь, пора. В тусклом свете в душе показались созревшие, поспевшие, надламывающиеся лестницы и храмы, слышался шорох ткани.

Сидящего в детской кроватке, она накрыла меня волшебной сеткой от комаров и спасла навсегда. В ночных блужданиях со светильниками по дому и вокруг, в цветах и перерывах между ураганами я различал ее немое присутствие. Я мечтал жить в воздушных замках, поднимающихся, меняющихся, развеивающихся и опадающих от дыхания тишины.

Она идет навстречу. Я на ходу хватал снег рукой и пробовал его на вкус, мои губы сказочно шевелились. Я бесконечно твердо знал, где она сегодня будет и во сколько. Под ногами хрустело. Мне виделось слабое мерцание ее платья и его винный цвет, а я, - я лежал, раненый, на холодных плитах, она опускалась рядом, положив мою голову себе на колени и молитвенно склонясь надо мной. "Я твой жених, жених", - твердил я, держась в метро за поручень. "Иначе быть не могло, я еду в Рай", - сказал я вслух и открыл глаза.

На улице бушевал буран. Любовь неземная, волшебная, суженая моя, единственная, последняя. Она скиталась в начале века по всей стране, голодно скользила в привокзальных кафе в огромной шляпе, останавливалась в холодных гостиницах, ходила кругами у Патриарших прудов, ходила кругами, потом пропала - и вот опять появилась, недавно, несколько дней назад, спустилась по воздуху, соткалась из света.

Передо мной развернулась непроглядная пелена с расплывшимися пятнами фонарей, слабо слышался колокол. Я свернул и пал в снег в грозных очах Иисуса. Снег на лице растаял от тепла и слез.

Любимый, тихий, темный монастырь, в нем свободно душе. Когда гасят свечи, можно смотреть в темноте в купол. Там холодно и блаженно. Я тихо вошел и опустился в мраке на колени. Мерцало только несколько лампад, слабо виднелись почерневшие лики. В позвякивающем и то пропадающем, то появляющемся из-за людей кадиле тлели и дымились благовония. На улице от бури исчезли и фонари, и на храм с неба упал полог белых декораций. Запах церковных погашенных свеч, ладана и роз дурманил и кружил голову, и я уже падал, падал, как ангел, издалека, под тихое напрасное песнопение.

В полусне, в полубреду я пытался различить ее, отыскать. В глазах безнадежно рябило, я знал в беспросветной глубине, где-то уже знал, что все зря. Золотой священник обходил стены, и свет ложился на старые фрески. Полет захватил меня, до меня доносилось странное шебуршанье. "Это от крыльев, - подумал я, - под куполом, вверху". Вверху под куполом не было покоя от гомона других ангелов, их костистые голубоватые крылья шелестели, беспрестанно ударялись друг о друга и о стены, на меня падали чужие перья. Я услышал слабый стук двери, и шаги по лестнице, и скрип еще одной двери, и шорох платья, и я застыл возле колонны, закрыв глаза, ни сказать, ни выразить, сам как женщина, ожидая святого дыхания, беззащитный, любовный какой-то, пока вокруг не заметалось и не опустело.

Я поднялся в тишине, обошел храм - уходила со скамеек и пряталась в углах только тишина. В стенах храма разнеслось эхо от стряхиванья перьев, скрипа двери, шагов по лестнице, еще скрипа. Там, на улице, я дохнул на руки, заспускался, сунув монетки нищенкам, а за спиной в смертельной тишине еле слышался из-под купола угасающий трепет крыльев.