Черно-белые снимки, унылые домики, высокие двери, закрытые ставни... Эмалевые слоники по бокам, увитым диким виноградом, стеклянная матовая дверь, а за ней постель, на которой они спят вместе. Она ласково называет его и нежит. Она смотрит в потолок и улыбается, улыбается мыслям о любовнике, натягивающем штаны, чик - машина у калитки не попала в кадр.

Новый кадр: она могла бы жить за высоким забором, утонченная, сказочно красивая, длиннорукая, с густо накрашенными ресницами, вкусными веками.

И еще потом кадр, с обрубленными кронами, как их - кора отстает все время, и ежики еще круглые на веревочках висят - платаны. Зачем их обрубают, отказываясь жить в темноте? Лунные блики падают на вседозволенность, соскакивают, лунные блики встречаются, пересекаются, накладываются один на другой - вспышка.

Еще один: с игрушечным забором, такой я строил ребенком на куче привезенного вчера мокрого песка и цветочки тыкал внутрь. Щеки после заката пылали, как если б я солнце проглотил: вот какой у меня дом и сад с золотыми шарами, гелиотропчиками, молоко стыло, собака тявкала на белую лошадь. Наутро все затаптывали. Мне хочется исчезнуть отсюда.

Надо беречь пленку, я ускорил шаг, прошел общую школу девочек. Со скольких лет они туда поступают? Она, наверное, бегала здесь в красном платьице сто лет назад и падала все время, ранясь, и плакала, и ее тошнило от удара, и в животе что-то погибало, она плакала, а я не мог ее поцеловать.

Стая малюсеньких птичек, целующаяся пара в машине, я замерз от мистраля и свернул на улицу вдоль берега моря. Зашел погреться во что-то, оклеенное задумчивыми амурчиками, к ногам бросилась беззвучная собачка, звук отключили, картонная продавщица шаблонно улыбалась и не двигалась, пока я не вышел, забыв роль, и тупо смотрела, как ветер треплет мои курчавые патлы.

На углу стоял странный-странный дом, полукруглый, витой, кружевной, на берегу моря. Я щелкал, щелкал, отбежал назад и увидел распахнутое окно с трепыхавшейся занавеской, за которой жила моя любовь. Запрыгнуть, подтянуться, еще раз запрыгнуть, еще раз подтянуться, дотянуться до нее...

- А соседний дом вам не нравится, не нравится, - принялась кричать, путаясь в тюле, мердлявая старуха, вылезшая из-за болтавшейся створки, вместо красавицы ухватившись за плетенья решетки, пытаясь их расшатать, порвать, швырнуть на меня.

Я пошел в сторону замка. Замок - громко сказано - замочек посреди городского парка с кактусами и желтоягодными пальмами, и еще там белые гроздья цветов, похожих на юношескую доверчивость. Заколдованные принцессы, оплетая хвостами пальмы, тянули головы для поцелуев.

Они тут все такие нервные, снимать надо быстро, а то заметут, к тому же это министерство на самом деле, вон папки за окнами из шкафов торчат. Еще пленку засветят. Но двери, каковы двери! К кому вели они, когда... новый кадр.

Еще море, с болтающимся в голубоватой дымке островом Монте-Кристо. В сумке толкался Новалис, запутавшийся, пока я сбегал по склону, в куче бус, запонок, денег, шишек из парка Борели и разломанных сигарет. Ветер вконец истрепал меня. Смеркалось.

Я прошел мимо зеркальной булочной с дверями на фотоэлементе, они съехались, я вернулся, они разъехались. На витринах пахли металлические коробочки с рядами пирожных, розовых и лимоновых, вафельная чашка с шоколадной начинкой. Из пустоты проявилась продавщица и оказалась Анастасией Вертинской. У меня открылся рот, и пришлось сказать: "Сhausson italien".

Я губами отодвинул бумажку, - кажется, с яблоками. "Шоссон" - это почти что "шоссет" - носки с яблоками, итальянские. Я быстро шел, сопел и вдруг за аркой с надписью "Бани" увидел опускающееся в море солнце. Боже мой! "Боже мой", - подумал я и помчался за новой пленкой в лавку сразу за фруктовой. Начинающий и пока неизвестный актер за прилавком предупредил меня, что для здешних закатов лучше подходит четырехсотка, на десять франков дороже, но зато виднее.

Облака съеживались, сдувались и морщились. Я добрался до арки, за ней на скалистом выступе стоял мотоцикл и у самого края над пропастью женщина, она посторонилась. Я глянул на море и застыл - там, на горизонте, больная, одинокая, сияла моя любовь.