Магда добилась своего: я приехал в город, не различив, что он искусно сработанная игрушка невзрослеющей девочки, ловушка, в которую заманить меня она заманила, а сама успела выскочить.

Убегает назад, приплывает опять, тихо плещет вода. Город успокаивается. Половина восьмого. Когда я выйду, возле меня остановится автомобиль. В нем будет сидеть моя любовь. Улыбаясь, мы обменяемся незначительными фразами, и я сяду, не пристегнув ремня безопасности. Я включаю радио и слышу песню дрожащего бархатного голоса женщины, которая ведет машину и которой на самом деле не существует. По потолку скользят повторения виньеток и узоров чугунных решеток балкона, растягиваются, застывают, их смывает нахлынувший и уже исчезающий поток света. Все погружается в темноту, а потом опять. На циферблате поверх комода бегут секунды, отмеряющие время звучания. По узким каналам между домов одна за одной едут такие же, как и наша, машины. Под эту музыку можно медленно, медленно ласкать друг друга и, чуть покусывая, ждать победы яда... После короткой паузы она снова начинает петь, душа заходится в плаче, не выдерживая восторга.

У меня болит нога, и я никуда не могу выйти. В этом городе никто мне не нравится и никто не сможет любить меня. Я не включаю свет и смотрю, в то же время, что и она, мечтаемая и ложная, там, неизвестно далеко, как секунды убегают со счетчика аудиосистемы. Она где-то в горах, высоко над городом, покидая меня, приближается к Италии в чужой машине, живая, настоящая, не слушающая радио, уже почти в полной темноте.

Я загородился от света пронумерованных, со скрипом качающихся фонарей, висящих над пустой дорогой. Этот 14902. Качается вода в высоком прозрачном бокале, и в ней не тает голубая строчка записки.