Алексей Воинов - Роман с одной актрисой

Богатая шизофрения улиц… Я пускаюсь идти по ним, заранее зная свою боязнь и нежелание, и именно поэтому вхожу каждый вечер в одну и ту же их темную воду искать отмели. С первых шагов я предвижу вдалеке шатунов, выбирающихся из городских подвалов, побирающихся и нищенствующих, как и я, развалин. Их приближение, чувствуемое издалека, меня пугает, как если бы меня могли поймать эти призраки, вылезающие ближе к ночи из меня самого. Они начнут говорить, не стесняясь, правду, все называя своими именами. Крысы, мои мысли, перебегают в темноте улицы. А надо мной скачут по фасадам единороги и грифоны, играют с солнечными часами, а солнца больше не бывает. Вот одна из крыс замерла у помойки и исчезла в бумажной шуршащей горе.

Я выхожу вон из шумных компаний мешать ногами свою новую вину, которой надо еще долго настаиваться, настаиваться всю жизнь, превращаясь в неискупимый грех. Улица разрыта на самой середине, рабочие ушли, и слышно, как за картонными заборами помпы качают из дыры в дыру грязь, мое содержимое. Я чей-то город, но мой народ покинул меня. В каждой квартире каждого дома жила одна и та же женщина, только что она села в машину и уехала, уехала и опять уехала, как в кино, мгновение, когда она закрывает дверцу, повторяется и повторяется у меня в голове немилосердное количество раз.

Я иду из клетки в клетку, из одного квартала в другой, играя в поддавки с каждым встречным. В этот час все выглядят одинаково. Это час обычного колобродства, час возвращения, извращения, час, когда вера, надежда, любовь, - пустые слова. Именно так она и сказала в одном из недавних интервью. Я почти о ней не думаю. Я приду домой и буду знать, что она обо мне не знает и что мои мысли слишком просты, а оставшиеся там внизу синие крысы слишком мудры, и вспомню о прошедшем вечере, как о кошмаре, немыслимом до завтрашних сумерек.

Когда в притушенном, слабом свете ночника я оказываюсь там, где весь день мечтал оказаться, я становлюсь самим собой, я забываю про город снаружи, и мои поменявшие окраску и направление мысли растят у открытого окна за вздувшейся из-за сквозняка занавсеской ту, которой я отдал бы жизнь. В этот час я думаю, что за рекой среди засыпающих деревьев стоит один, самый высокий и поэтому мой самый любимый тополь. Только для меня он хранит в своей листве тепло и лето, то мечтаемое и непереносимое лето ароматов и путешествий, которых никогда не бывает. У того тополя есть запахи, вызывающие в памяти самые дорогие картины. Я знаю это, как знал в детстве, что, если отодвинуть книжную стенку в большой комнате, можно войти в Рай. В мою озябшую душу возвращается любовь. Снаружи, там, за рекой, иней покрывает травы, леденеют лужи. Кроны деревьев, вырастающих, когда слишком поздно возвращаешься домой, в который раз изумляют тарабарским бредом умирающих листьев. Падая, они что-то шепчут, и слышно, как в порту далеко-далеко на другом конце земли падает в воду канат, державший корабль. Полнощных стран краса и диво… Вспоминаются детские стихи и строчка, имеющая надо мной непонятную, чарующую и поглощающую власть. Вечное мгновение жизни полнощной страны длится все то время, пока живу и я, и, пока я живу, я живу и там, далеко, неизвестно где, и люблю там, и чувствую сильнее. Темные купы, видимые из моего окна, взывают с противоположного берега и возвращают меня в край, где я видел их в первый раз. Они отпечатались и остались в памяти на столетия, как ракушки в камне или крылья птиц, улетевших тысячи лет назад. Чуть позже, когда закончится листопад, я расскажу об этих манящих картинах. Я пытаюсь отследить, с какого момента растут и опадают эти листья в моих воспоминаниях. Я нахожу в них тропу, которой меня водили к школе и которая после этого заросла. На самом деле она вела мимо школы. По левую руку был музыкальный забор, за забором сад, а после него - голубятня. Потом при мысли о школе внутри сжималось от страха, и мне покупали булочку. По правую руку оставалась библиотека с водившимся в ней приятным запахом и распускающимися к вечеру лампами. Нагреваясь, они излучали мечтания о настоящей жизни. Дорога вилась мимо и вела в медленные долгие сумерки, прочь. Впереди виднелась только ее часть, и она пыталась на что-то указать, но тут же скрывалась за поворотом во сне. От зажженной свечи пахнет праздничной горечью, подарками, которых так ждали, Новым годом, чем-то новым. Возможно, так все и начиналось. Или это было только продолжение. То, что можно было вспомнить после длинной дороги.

Так или иначе, дорога должна была привести к счастью. Я шел очень долго, и было очень холодно, но я все равно выбрал самый длинный путь мимо дома, где живет она. Я возвращался, вымарывая из себя тех людей, с которыми виделся и разговаривал на работе. После теплой ванны можно долго валяться в постели, класть ноги на подушки и читать, но сон пересиливает. Вдруг оказывается, что я не спал очень долго. Я накрываюсь подушкой, продолжая ощущать во сне, что живу. Скоро и беззвучно меня что-то будит, я не понимаю что, но больше не ложусь. Или мне так кажется. Кажется в каком-то промежуточном состоянии сквозь прозрачную дрему. Я думаю, что не сплю, не зная, что можно очнуться. Я уже не имел никакой связи с людьми, я был где-то в доме, где было очень приятно, может быть, где я жил всегда, как в потайном, тайном месте моей законной и настоящей жизни. Это похоже на теплое чрево природы, где отогреваешься, где никто не может помешать, куда никто не проникнет.

В полумгле слабо светилась стеклянная разноцветная лампа, было душно, и по ковру бродили беспризорные мысли о том, что же делать дальше, все казалось возможным, все жарче и жарче становилось от пережитого мороза или сна. Я спал здесь и там, во сне, сразу в нескольких местах. И как будто можно было проснуться в любом месте по выбору, там, где я счастливее, вернуться в день самой главной радости, выразить любое тончайшее чувство, обрести то, что было все время невозможно, и казалось, что нельзя уже нарушить это сложившееся состояние счастья. Так будет теперь всегда, никто больше не умрет, и она - она будет улыбаться в ответ. Это длилось еще какое-то мгновение, жило, пока я все еще во сне пробовал это записать и пока длилось молчание, а потом вдруг открывалась дверь в спальню, или скрипел шкаф в другой комнате, или звонил телефон. Что-нибудь непременно происходило. Клубление прекращалось, постепенно истаивая в реальности одного-единственного мира, назавтра у нее должен был быть спектакль, а в моем доме, выдуманном и полусонном, по-настоящему просторном и полутемном, где-то в пространствах воспоминания, в давней дреме зачинался свет, остывала кровать, туда уже нельзя было попасть. Я включал музыку и закуривал, и мне казалось, что когда-нибудь она прочтет эту рукопись.

Я должен бороться, иногда я так сильно это ощущаю. Ощущаю силу и мощь, уверенность, что должен бороться. Не чтобы завоевать ее, а чтобы дописать до последней буквы, сказать, что я - был. Бороться за воплощение своей мысли о том, что моя книга могла бы тоже стоять для кого-нибудь на полке в доме, где занимается свет и где на большую пустую белую кровать течет с потолка дождь. Этот дом мне снился. Шел дождь. Дом был такой большой, что в нем можно было гулять. На одной из полок я нашел книгу, сбереженную и оставленную кем-то для того, чтобы прочесть позже, когда никто не будет мешать. Я знал, как знают во сне, что в ней написано то, что может излечить душу, но я не запомнил названия, не знал, где находится тот дом, и проснулся от звука сирены. А дождь в том сне и в том доме продолжил идти.

Я знаю, что мой несбывшийся роман также спрятан и стоит на полке в чьем-нибудь сне, у того, кто умеет любить так же, как я. И когда Алла умрет, ей его покажут, потому что она придет туда. Но мы не сможем настигнуть друг друга.

Я борюсь с самим собой, чтобы не показывать, а видеть ее, какой она ни для кого никогда не была.

Скоро она должна была читать на вечере в Новой опере. Как грустно тянется время. Ничего не происходит. Только иногда случайно я просыпаюсь в зимней белизне, когда уже рассвело и не должно быть страшно, просыпаюсь за секунду до того, еще не осознав своего пробуждения, и вот: шквалистый призрачный удар ангела о стекло. В полусне прозрачность переходит в призрачность, холод пробирает насквозь, и ужас прокатыватся сквозь закрытую дверь, прокатывается и стихает, опять молчание. Ветра как будто и не было. Только в тишине, когда варишь кофе, бесшумно открывается форточка. Потом пора на работу.

Прошло несколько дней в хмари и хмури, нежность мешалась в темноте с тоской. В воздухе висела муть. Мне почти ничего не снилось. Только один раз привиделась мне она, подушила мое запястье и рассеялась, растворилась в темноте, и долго сладкая взвесь болталась потом в воздухе. Я проснулся, стал нюхать руку… На пятую ночь опять повалил снег, все сильнее и сильнее, я открыл окно, занавеска поднялась, и какой-то горбун полез в комнату. Когда грустно, нужно одеваться в красивые наряды. Зима кутала город в ласковую метель.

Снег липнет и ластится у окна, просит впустить полежать в комнате на полу, сон оборачивается грехом. В такие ночи не может ничего не случиться. Если подняться, будет так легко ходить по воздуху, снег занесет опустевшую комнату. На паркет с подоконника стек ручеек. С резким звуком от проехавшей вдалеке машины пробуждается желание путешествовать. Море хлещет о бедные пирсы, мир открывается, как коробка с подарками, там, внутри, пока длится сон, растет любовь.

Каждый день, где бы я ни находился, я ловил себя на ощущении, что мне хочется куда-нибудь выйти. Это желание невыносимо. Его никак невозможно исполнить. Когда я попадаю на улицу, мне все равно опять хочется куда-то выйти. Куда же? Как будто можно раздвинуть руками воздух. Если это удастся - дальше все будет развиваться по законам сна, когда за углом попадаешь в разросшийся неузнаваемо, растянувшийся парк, плывешь вдоль незнакомой реки. Потом встречается кто-то, кого никогда не видел, но кто тебя знает.

Когда все проснутся, Рай опадет, и только тогда найдет меня сон, похожий на глубокую яму. Гудит сирена. Снег то течет слезами, то кажется комьями больничной ваты. Как будто прошло сто лет, я такой же, как был, а Демидовой не было никогда.

Не спится. Я включаю настольную лампу. Темнота кажется уже родной, непугающей, нестрашной, безвкусной, как снег, без вздохов и клятв. В такой темноте прошел Новый год, затем Рождество. Раскрываешь настежь окно, выглядываешь. Даль, вся уставленная декорациями, нарисованными домиками, деревья на острове, по которым летом на закате ходит зеленый шум, и кажется, что помнишь свою прошлую жизнь, сам остров, купол серого, пасмурного неба, все это - доказательство Бога.

Приглушенно шуршат редкие машины. Эти звуки в тишине слишком странны. Как на рассвете глухой звон жестокого будильника, недодавленного подушкой. Сейчас влажное повторяющееся эхо машин как невидимый фон, шум прилива. Внутри пусто, всю жизнь длится эта тишина, тишина снаружи, тишина внутри. Ничего не происходит, но что-то обещает шелест чужой машины. Я все-таки выйду. Пойду гулять. Передо мной остановится автомобиль, и чья-то рука в перчатке откроет изнутри дверцу. Я сяду, сразу почувствовав себя счастливым. А потом посмотрю влево и увижу, что это, наверное, она! Но снова - тишина, тишина… Скрип шагов пьяного любовника. Тишина!.. Зимние образы вьются у цветных стеклышек. Тишина!.. Вдруг проступает, несомая утренним ветром, улыбка продавца в магазине товаров для художника. Он, как немой ангел, выдыхает через форточную раму сказочное обещание, и кажется, что вот-вот рассвет, жить станет легко и свободно. Такая свежесть была в том доме с кроватью и незнакомой желанной книгой на полке во сне. Пусть останется эта тишина! Никогда не будет рассвета! Город разбухает, выдвигаются, как потайные ящички, те улицы, которые снятся, и, если все-таки выйти, непременно попадешь на одну из них, а в это время далеко, в доме, прозвенит звонок, один, другой, третий, и все могло бы сейчас начаться, если бы я не был сейчас так далеко, если бы услышал, не спал, бродя по городу, если бы не ошиблись номером… Стекло затуманилось.

Протарахтел чей-то мотор. Складываешь, складываешь, и никак не получается соединить друг с другом невесомые части прошлого: створку бара, в которую можно было войти в сонный храм, обрывки колыбельной и чьи-то вздохи за стеной, где колышется Рай, отчаянную и безнадежную детскую влюбленность, одинокую взрослую ночь на отволгшей дачной постели, - не удается соединить обрывки воспоминаний, логически вычислить следующий ход, найти тот просвет, откуда несет безумной, манящей свежестью.

Из какого августа взята черная улица справа, после какой зимы остался снег на кустах жасмина? Если души умерших и святых могут прилетать к нам, если возможно ощутить чье-то незнакомое, незримое присутствие - так вот это оно и есть надо мной, оно пропитывает весь спящий город. Если это с тобой - ничего не страшно. Хочется сесть на подоконник, оттолкнуться, взлететь. Можно делать все что угодно. Этот свет всегда с тобой. Так неинтересно думать, что нужно разговаривать с другими людьми, объяснять, что ты чувствуешь. Ничего не надо! Зимняя тишина! Если с высоты глянуть вниз, то туда так и тянет. Становится как будто необходимо прыгнуть. Но страхи легче души, они выветриваются. Что может случиться ужасного такой ночью? Свежесть и благость текут над совершенным городом, где-то стоит постель с капающей на нее с потолка чистотой. И мерещится, мерещится уже новый день, качаешься в воздухе и плывешь, плывешь, легко плывешь, не останавливаешься.

Синий-синий пейзаж за окном. Такого раньше никогда не было, и такого никогда не будет. Когда я еще не знал Аллу и был ребенком, я рисовал, путешествуя с родителями. Пустота улиц, свежесть и влага в воздухе значили для меня больше, чем реальные события, неповторимая синева служила благоприятным знаком для внезапной поездки. Влажный воздух пробуждал желание гулять, безлюдность на улицах означала, что я попаду на неведомые мне ранее пути лабиринта воспоминаний и грез. Когда спускаешься, становится темно, разверзают пасти пустующие дома, ветер треплет одежду, не слышно даже лая собаки… все оставляет меня блуждать и бродить в самом себе. Сверху же, из окна, синий цвет неба, реки, леса и дороги был мимолетным пленением счастья зрачком. Обещанием, что когда-нибудь… Облитый небом, в такие часы я думал и еще думаю о ранних рассветах по ту сторону экватора, на другом полушарии, когда солнце еще не показалось, приятный холод касается тела и я, сильный, только что проснувшийся, смотрю на землю ее владыкой и вечным женихом. Еще я думал о любимых часах, о прежних зорях, утренних и вечерних, хрусте снега, когда идешь с мамой и тащишь папку с бумагой и темперой и всегда, в любую минуту можно уткнуться в теплое пальто. А потом в темноте приходили вереницы высоких деревьев, на макушку горы кто-то кисточкой сажал замок с хранившимися в нем тетрадками с засушенными цветами давно развеявшихся принцесс. А потом наступал обморок от сунутого в темноте кем-то кулька жареных каштанов, и тогда тянули из-под снега свои турецкие головы гвоздики в саду Тюильри, белые и холодные кладбищенские неаполитанские статуи вызывали похоть, я бежал людей, преследовавших меня по следам в темном снегу, приближаясь все больше к воспоминаниям столетней давности, к которым всегда приводили меня мои внутренние метания, не дававшие никаких разгадок.

Вот эту синеву желаний, волглость сонных одиноких постелей, тоску и ужас перед другими людьми, звоны спешащих будильников и хруст снега, темные намеки в воздухе, вечное молчание, красоту статуй и тягу к свету, начала путешествий и последующие саморазрушения, крики алчущих чаек, монотонность ожиданий и нежелание двигаться, и опять пыль дорог впитывала Демидова, которую я воссоздавал, впитывала, вырастала из меня, завернутая в пурпурный плащ необыкновенного, чтобы я издалека мог заметить ее и приписать ей что угодно желаемое, она все могла сыграть.

Вновь я просыпаюсь к следующей ночи. Это стало почти привычкой. Надо мной вьются ароматы жасмина и ладана. На резной доске красного дерева белый стакан молока. Комната набрала сыпящего за открытым окном снега и стала продолжением ночной нежной долины. В этой комнате на огромном слоне древней эмали сидит голый любовник и читает книгу воспоминаний Аллы Демидовой. Вот он поднял глаза от книги. Кажется, пик чувств прошел, но все еще тянется, сладко тянется и искрится в дыму китайских палочек шлейф былого, яркого и всепоглощающего увлеченья. В лучшем случае ее можно будет увидеть еще несколько раз. Но ведь есть какие-то люди, которые живут рядом с ней. Как это странно. Однажды в какой-то передаче она рассказывала, что вахтер в ее подъезде иногда просыпается и спрашивает, к кому она идет. Она отвечает: "К Демидовой". Что он видит в своих снах, этот вахтер? Нет, они не понимают. Демидову позабудут, когда-нибудь она состарится. Я одиноко брожу посреди снега в восторге только от того, что мне кажется, что в этот вечер и Алла гуляет где-нибудь, что она будет проходить завтра под той же аркой, что и я, легко переступит тот же бортик ворот, сядет в машину и поедет к своему ночному любовнику, читающему после ванны ее мемуары.

Почти четыре часа. Так темно, что чувство почти ощутимо, кажется, что это предмет, до которого можно дотронуться. Мысль похожа на длинную дирижерскую палочку. Другая - на синий фантик. Еще - маленькая морская раковина. Из книг сочатся запахи. Запахи тела похожи на запахи кофе. На острие ножа похожа моя нужда в чужом ответе. Тихо гудит далеко какой-то завод. Что-то шепчет дорога в легкой дремоте. Какой странной формы эта мысль. Ей нет названья. Она огибает колючие заросли гуляний в полутьме, минует спрятанное в них что-то самое дорогое. Вот она раскрывается, к ней нельзя прикасаться, иначе она сожмется, как африканская трава, или выстрелит ядовитыми внутренностями: единственный человек, которому я мог бы доверить и выдохнуть себя, - это она. Она мне так давно не снилась. Снег хлопьями валил много часов подряд, машинам стало невозможно ездить, деревья засахарились. Зима овладевала землей. Те, кто мучался старыми воспоминаниями и не знал, как жить дальше, увидели, что прошлое получило вдруг продолжение, все стало настоящим, живым, состоящим из миллионов составных частей других жизней, о которых раньше никто не думал. Люди полночи гуляли, валялись в снегу, кричали, а снег шел и шел, и ветер уносил их крики в страны, где снегов не бывает. Как ковер, расстелилась даль давнего мечтания. Снежные облака, как белые тела, мешаются друг с другом и превращаются в одно целое. Внутри из-за этого неуемного снега, сыпавшего всю ночь и веселившего молчаливых и замкнутых людей, внутри из-за него появилось ощущение, что да, теперь действительно возможно любить, прийти, если этого кто-то захочет, и остаться, потому что иначе и нельзя, немыслимо, все немыслимо нежно. Кто бы ни позвал. Любовь - это зима.

Летом все будет уже невозможно. Будут только летать над суходолом сумасшедшие, вызванные жарой бессмыслицы. А сейчас небо упало на землю, как легкое покрывало, облака спускаются все ниже, и люди теряются среди ангелов. Даже те, кто умер, ненадолго прилетели взглянуть на тех, с кем они жили. Пространство между землей и небом, и как будто рядом, совсем близко, - место, ступив с которого можно незаметно попасть на небо.

А потом, когда крики на улице стихли и сближение между людьми достигло к утру апогея, доверие перешло в беззащитность, и в безветренной тишине все чаще и чаще слышалось, как одна за другой ломаются сильные ветви.

Было светлее, чем днем, редкие люди, шедшие прямо по шоссе, казались единственными черными точками, навсегда пропадающими в снегу.

Последняя ночь, оставшаяся на бумаге. Такое ясное одиночество, что даже дух захватывает. Ночь тянет и опускает все ниже мрачные покрывала. Небо перемещает великие созвездия с невыученными именами. Зыбится темнота. Время от времени ее разрывает прокатившийся по потолку свет фар. Раздражение ран. Нервные срывы. Нежелание видеть людей. Ночь затащила в комнату, втянула весь мрак, заполнив им все углы, щели и трещины. Она вся здесь. В мозгу ожила картина: Демидова ходит по комнате в темных очках, молчит в телефонную трубку, вертя в руке ключи от машины, потом берет папку с бумагами и выходит. Нежелание о ней думать обросло внутри меня нежностью такой беспредельной, непонятной и главной, как если б нас реально что-то связывало. Я опять сижу посреди комнаты, посреди всей ночи, свободный, как зверь, вернувшийся в лес. Нас что-то связывает. Я слышу вдруг в три часа опять скрип снега далеко внизу. Шаги стихли, и - разносящееся по пустоте эхо исчезнувшего звука, бесконечная свежесть холода с закрытыми от сладости глазами - ожидание Демидовой.